суббота, 29 апреля 2017 г.

Прошло много лет, мы уже и не надеялись почувствовать вновь

Прошло много лет, мы уже и не надеялись почувствовать вновь этот давно забытый вкус на зубах, мы смирились с суровой действительностью, рвали жадно щедро разбросанную по прилавкам деревянную колбасу с таблеточным жирком внутри и радовались, что зато много, хоть и не очень вкусно. Но вот свершилось, обыватель! Брось посыпать голову пеплом и рвать на себе одежды, ругая власть! Забудь печаль! В продаже снова появились прыскающие сосиски! Ты же помнишь, как это у Олешы: "Сосиска должна прыскать"? Она прыскает, обыватель, она снова прыскает! Ты кусаешь её зубами нежно, оттаскивая всё дальше в впадину рта, а она сочится, брызгает соком, это тебе не деревянная докторская, не жидкая любительская, это сверхновая сосиска 21 века! Возрадуйся же, обыватель! Утри слёзы печали с морщинистых щёк, теперь пришла и нам пора гулять в разноцветных одеждах Иосифа. Они, прыскают, брат! Они не умерли, они всё ещё прыскают! Конечно, всё это не приобрело ещё массовый характер, но дело начато... Что? Что ты говоришь? Попробовать "Семёновские"? Молочные? Совсем, как раньше? Правда? Хорошо, я попробую "Семёновские". Быстрее всего обыватель выдаёт себя в поездке. Он не заходит в вагон, тупо бросив рюкзак и отправляясь курить в тамбур, а сразу же начинает обживаться: распаковывает сумки, стелет постель; гремя посудой, достаёт принадлежности; вываливает пахучую курицу на стол или рыбину в промасленной газете к пиву, подмигивает проводнице, сдабривая мимику хохотком. Всё с притопом, прихлопом − с прибауткой. Хлопоча, он ощупывает словесно соседа − на предмет уживчивости с ним. Запасливый обыватель шуршит бумагой и заранее занимает очередь для вечернего туалета. Порядочный обыватель берёт с собой любимые тапочки и заворачивается в халат, как голубец в капусту. Ставит у окошка приёмник (с длинной антенной), подаренный мамой на сорокалетие, и слушает новости. Засыпает с детективом на груди и привычно посвистывая. Утром все просыпаются от его будильника. Старое доброе правило, удачно сформулированное Экзюпери: «Совершенство достигнуто не тогда, когда нечего добавить, а тогда, когда нечего убрать» − больше не в ходу. Каждое лишнее во всех смыслах слово, только прибавляет книги весу. Ценится умение сплетать слова в предложения без претензии на изящество формы. Тенденция, породившая газетных писателей. Читая очередной роман Юрия Пошлякова (ты, мой поросёночек), я развил мысль, что если раньше в честь писателей называли улицы, где они жили, то в будущем – суровом тоталитарном и прекрасном будущем − улицы будут называть в честь писателей, которые на них умерли. Причём насильственной смертью. Видите, дети, этот фонарный столб? На нём качался писатель Юрий Пошляков. А у этой клумбы пристрелили писчиху Римму Дурину. А с этого дома прыгнул вниз головой гениальнейший Эдуард Содомов. P. S. Юра, ты позволил себе протащить в роман мысль: что у Будды был ничтожно маленький − размером с пипетку? Что ж, ты как собиратель русского фольклора должен был слышать поговорку: «Кто сосал, тот знает».  С тех пор как от излишней любви к людям я стал наедаться с утра чеснока, у меня открылись на них глаза: сколько, оказывается, вокруг бесноватых! Стоит чуть напустить в вагон инквизиторски чистейшего духа, как они, одержимые, начинают строить гадливые рожи, отсаживаются нервически, некоторые того и гляди гавкнут на тебя. Только нечистые могут бояться так целебного чесночного духа (в старину даже евреи специально натирались сыром и чесноком, они-то понимали толк в народной медицине). И это при том, что мы, если верить рекламе, только и делаем, что жрём, болеем и нервничаем. И это сущая правда, стоит кому-нибудь в метро устрашающе высморкаться, надеясь, возможно, тем самым отсадить от себя тучного соседа, но не тут-то было − сосед в ответ, недолго думая, как следует – с отщеплением мокроты − прокашливается, а за ним, глядишь, и ещё кто-нибудь из дальнего угла чихнёт, и вот уже целая сморкательно-харкательная симфония звуков заиграла! Почему в метро до сих пор нет аптечек? Одни только огнетушители. Как было бы приятно! Вздулся у кого-то живот, и уже по рядам передают «Эспумизан». «Передайте, «Ново-пасситику», у девочки истерика!» − кричит дородная maman. «Спирта, антисептического, умираю!» − с хрипотцой рычит, закутавшись бушлатом, бродяга с углового места.  Как рыба на суше Конечно, приятно жить в специализированной среде — быть своим среди своих, уметь делать что-то, что ценится твоим окружением, что требуется твоему окружению, за что ты будешь получать ежемесячные поглаживания по умной головке. Очень это хорошо, если ты не начинал своё творчество в психбольнице, сидя в туалете, — единственном помещении, где ночью горит слабый свет. Если ты не сидел там, прижавшись спиной к батарее и пописывая дерзновенно в свою помятую тетрадочку, то не поймёшь никогда, как это — быть рыбой на суше, как это — плыть птицей в воде. Тебе нужна специализированная среда, нужна книжка как обёртка для творчества — тебе нужно быть признаваемым. Но что такое нынче книжка? Сборник мелких заметок. Прошло время фундаментальных романов, откуда завернутых в смирительные рубашки героев выносили охапками, нынче − время скручивания книжки из кусков писанины, выдача мелочи за нечто — за мелочь в кубе. Это подобно интернету, когда ты выкладываешь что-то на суд; это подобно тому, когда сидишь в туалете психбольницы и заходящие время от времени алкоголики спрашивают тебя: «Ну что там написал?» Ты читаешь им, и они говорят что-нибудь нелепое — несчастные сумасшедшие. Так же и в интернете — где-нибудь бросишь что-нибудь в пустоту и забудешь. Вдруг вынырнет кто-то с сигареткой на толчке; харкнув в сливной шум бочка, бросит под водопад пару слов: «Не дурно, мне нравится!» Или проклянёт тебя, бурча, и скроется снова в ночи, шурша по полу тапочками и длинной каскадно сползающей с тела пижамой. Интернет – это канализация. Мачеха тем, кто публикуется в журналах и пишет книги, кто живёт в специализированной среде. Слава канализации и ее героям! Это вам не ля-ля-тополя! Это, как рыба на суше, − загибаться от галоперидола в сумасшедшем доме без права на выход, заслуживая доверие психов, а не официальных критиканов. Хотя какая разница — все одной породы, и только до времени некоторые ходят в дамках, покамест не взяли за шиворот: «Попался, голубчик, надевай-ка пижамку!» И тогда встретимся в туалете ночью, где единственный свет и журчанье воды подтекаемого унитаза. Встретимся после очередного приступа хрустящей, как прокипяченная простынь, белоснежной горячки.

Комментариев нет:

Отправить комментарий